Депрессия

Осень. Как её воспринимать, если во всей её пестроте  чувствуется обыкновенное начало зимы, приближение тьмы и холода. Ещё тепло, но ты уже знаешь, что вскоре будешь рад каждому погожему деньку. Ещё тихо, но скоро подует ветер с севера, находиться на улице станет неуютно. Голые деревья, дождь и ветер сделают свое дело.

Осенью меня настигает депрессия. Я становлюсь угрюмым и неразговорчивым. Мне кажется, что жизнь прошла зря. Я ничего не добился, ничего не успел, никого не сделал счастливым…

В ту осень всё было точно так же, только у меня появилась любимая женщина. А может быть, мне так только казалось. Я работал в лесничестве, учился в лесном институте и встречались мы большей частью в лесу на широкой песчаной дороге, по которой любили прогуливаться.

Наталья была женщиной особенной. Она много читала, знала наизусть стихи Бродского и Пастернака. С ней можно было поговорить о живописи и музыке. Ей любимым композитором был Рахманинов. Признаться откровенно, я никогда не встречал женщин, которые бы так меня понимали. Я сразу ощутил в ней родственную душу. Но родственную душу не ту, которую хочется прижать к сердцу, как маленькую теплую птицу, а  ту, которая сможет понять, выслушать, дать дельный совет. Которая манит не только будущим счастьем любви, но чем-то ещё совсем другим, новым.

Сейчас, вспоминая эту женщину, я почему-то представляю серую вечернюю полутьму, в которой едва просматривается туманная даль. Как мы идем через лес по влажной дороге, держась за руки. Мелкие снежинки иногда ударяют нам в лица, северный ветер продувает насквозь. А по бокам дороги гудят и раскачивают громадными лапами темные деревья.

Встречались мы тайно, потому что  она была замужем. Это продолжалось две или три недели. Но однажды вечером она тихо проговорила из темноты:

— Он приедет на следующей неделе.

Она не сказала, кто приедет, но я сразу догадался, что скоро должен приехать её муж. Первые снежинки то и дело покалывали мне лоб и щеки. В лесу как-то сразу стало  холоднее.

— Он меня ни куда не отпустит.

Где-то далеко-далеко в чаще послышался протяжный стон падающего дерева, а потом — только шум ветра в вершинах деревьев.

— Мы не сможем больше встречаться.

В лесной чаще рядом с дорогой раздался странный шелестящий звук. Как будто там пыталась взлететь какая-то птица. Тонкая рука Натальи в моей ладони вздрогнула и замерла, как будто готовилась выпорхнуть из уютного гнезда моей ладони.  Мы замедлили шаг.

— Почему ты ничего не говоришь? — спросила она после недолгой паузы.

— Я не знаю, что сказать, — неожиданно признался я.

— Почему? — снова спросила она.

— Всё когда-нибудь заканчивается. Вот и лето тоже закончилось.

Она на несколько минут разочарованно умолкла, а потом со вздохом проговорила:

— Я хочу в тепло.

Несколько минут после этого мы ещё шагали навстречу ветру, но уже не так уверенно как раньше. Потом остановились на перекрестке двух лесных дорог и, не сговариваясь, повернули обратно.

Теперь ветер дул нам в спины и ни дождя не снега  уже не чувствовалось. Кажется, даже темные деревья в лесу стали гудеть не так сильно как раньше.

— У моей подруги в санатории сегодня освободилась комната, — неуверенным голосом произнесла Наталья.

— А нас туда пустят? — для чего-то спросил я.

— Пустят. Я когда-то там работала, — ответила Наталья, — договорюсь. А может Марина уже побеспокоилась. На осенней улице в такую погоду мне зябко. И настроение скверное. Как будто я украла чего.

— Это от ветра, — пояснил я.

— Да, наверное. Я боюсь простудиться в такую погоду, боюсь заболеть. Без теплой одежды на улицу не выхожу. Корю себя за излишнюю осторожность, за глупые поступки, неверные шаги. В такую погоду особенно остро это ощущаешь. Ты не замечал?

— Это осень. Мне в такую пору тоже невесело.

— Проснешься утром, — продолжила Наталья, — посмотришь в окно, а там темные деревья и туман. Всё какое-то расплывчатое, неопределённое. Потом правда туман рассеивается, но солнца не хватает. Наверное, от этого и грустно.

— Наверное, — согласился я.

— В детстве я мечтала куда-нибудь уехать, чтобы не замечать осень. Чтобы позабыть про эту мрачную пору. В какой-нибудь большой южный город из белого камня. Жить там, у моря, гулять по цветущим скверам.  Даже рисовать пробовала, писала плохие стихи. Но это не успокаивает.

— А сейчас, наверное, уже не помните ничего из того, что написали.

— Да как же. Вовсе наоборот, — оживилась моя спутница.

— Тогда прочитайте что-нибудь, — попросил я.

— Сейчас, только припомню что-нибудь подходящее. Но прошу строго меня не судить.

Она на минуту умолкла,  а потом начала читать свои стихи нараспев, так, как это делают настоящие поэты:

Осень словно мир подводный,

В ней расплывчатая даль.

Ветер серверный, холодный,

Навевает мне печаль.

 

Выхожу гулять под вечер,

Дождик сыплет мне в лицо.

Мир беспечен, но не вечен,

Жизнь — волшебное кольцо.

 

У кольца есть только образ.

Нет начала, нет конца.

И встречаемся мы оба

По теории кольца.

 

Осень золотом сияет,

Сердце замерло в груди.

Только жаль — никто не знает,

Что там будет  впереди?

 

Когда она закончила чтение стихов, я хотел ей сказать, что её стихи не такие уж плохие и вовсе не детские. Но почему-то ничего не сказал, только посмотрел на неё с благодарной улыбкой. Мне показалось, что сейчас ничего говорить не нужно. Она и так всё понимает.

На выходе из леса к санаторию нас встретили яркие фонари, которые издалека были похожи на огромные мокрые ландыши. Дальше вдоль улицы ярко горела неоновая реклама. Плоско блестел мокрый асфальт.

Ночной санаторий произвел на меня хорошее впечатление. Сейчас при синеватом неоновом свете было не видно ни щербатых стен, ни облупившейся краски на желтоватых фасадах, поэтому всё казалось мне ярким, блестящим и немного расплывчатым.

Когда мы входили в серое двухэтажное здание санатория, Наталья тихо шепнула мне:

— Наша комната на втором этаже.

Вахтер за стеклянной перегородкой вопросительно посмотрел на нас.

— Мы к Марине… Смирновой, — объяснила ему Наталья.

— К Смирновой. Да… она, кажется, что-то говорила… Только недолго. В десять мы закрываем.

Мне показалось, что вахтер меня знает. Этот лысый мужчина  неопределенного возраста в массивных очках на тонкой и бледной переносице, скорее всего, обо всем догадался. Я попробовал вспомнить, где его встречал, но так и не смог этого сделать.

Мы стали подниматься по бетонным ступеням наверх, и тут вдруг я осознал, что всё это мне не нужно. Когда я был в лесу, когда вокруг шумел ветер, когда было сыро и холодно, мне нужно было чувствовать рядом родственную душу. А сейчас я не ощущаю ничего, кроме стыда.

Я увидел, как Наталя тяжело поднимается по лестнице впереди меня. Она полная, очень высокая и привлекательная женщина. Ей примерно сорок лет, мне тридцать пять. Может быть, в этом возрасте всё случается именно так, как у нас. Стремительно или случайно. Но… нужно ли мне всё это?

На втором этаже Наталья дрожащими руками открыла дверь в комнату своей подруги. В этой комнате на одной стене горел голубой  ночник. На другой в темной раме висела репродукция с картины Иоганна Георга Платцера «Вакханалия». Признаюсь честно, я никогда не понимал картины старых мастеров, которые иногда поражают настоящим театральным  сюжетом. Для меня так и осталась тайной суть этой академической живописи, на которой столпотворение наготы.

На столе в маленькой комнате нас ждали две чашечки кофе. Кофе был  холодный и приторно сладкий. Мы пили кофе и молчали. Я давно заметил, что после густого и сладкого кофе у меня начинает слегка кружиться голова, а во рту появляется неприятный горьковатый привкус. На этот раз неприятный привкус возник сразу же, как только я сделал первый глоток.

Наталья для чего-то заперла дверь. Запор при этом громко щелкнул. Она начала переодеваться, не обращая на меня внимания. Сняла кофточку и юбку, надела просторный халат. Я с недоумением и досадой посмотрел на неё, не понимая,  для чего она это делает? Сейчас её полнота, её капельки пота над верхней губой меня откровенно раздражали. Надев красивый бардовый халат, она села на кровать и всем телом откинулась на высокую подушку. После недолгой паузы спросила:

— Ты согрелся?

Её вкрадчивый грудной голос заставил меня вздрогнуть. Руки она закинула за голову. При этом её большие полные груди тоже слегка приподнялись.

— Да, — ответил я.

— Здесь хорошо. Уютно. Правда?

— Да.

Я понимал, что с моей стороны сейчас должны последовать некие  действия. Я должен был найти и произнести какие-то очень в данный момент слова…

Но я ничего не предпринимал. Ничего не говорил. Почему-то мне сейчас не нравилась её полнота. Не нравились её излишне румяные после ходьбы и ветра щеки, её лукавые тёмные глаза. Я вдруг понял, что она каким-то образом уже руководит мной. Во рту у меня неприятный привкус после теплого кофе. В голове странный шум. Для чего я здесь? Зачем? Мне от неё ничего не нужно.

От выпитого кофе и сильного волнения мне сделалось душно. А главное, я не знал, как мне поступить… Я мужчина, я пришел к зрелой женщине ночью. Она договорилась с подругой, чтобы мы могли провести несколько часов вместе. И при этом я ничего не хочу предпринимать. Скорее всего, это идет вразрез с её планами. Это не вписывается в ту цепочку событий, которые она сама себе нарисовала, нафантазировала.

После всего, что уже произошло, следуя странной логике прелюбодеяния, я должен был подойти к ней и сесть рядом, привлечь к себе, наговорить ей кучу комплиментов, приласкать. Так на моем месте поступил бы всякий настоящий мужчина.

Но я этого почему-то не хотел. Скажу больше. Там на лесной дороге, когда было сыро и холодно, когда рядом в вершинах деревьев протяжно гудел свежий ветер, я понимал, что это возможно. В какой-то момент  я даже хотел этого. А сейчас всё изменилось. Этот ночник — соглядатай, эта картина, изобилующая полуголыми телами, этот шум в голове и привкус во рту сделали свое дело.

Странно, но в тот момент мне почему-то очень захотелось на прохладную улицу, где я никому ничего не должен. Где я одинокий ни кому не нужный, но свободный от всех обязательств, грешник.

К тому же я прекрасно знал, что должно было здесь произойти в мельчайших деталях. Я мог всё это представить. Я могу даже представить, как будут пахнуть её подмышки, когда я попытаюсь осыпать поцелуями её тело. Как в минуты страсти будет двигаться её большой и рыхлый живот. Какими жадными и влажными станут её полные губы, какими горячими будут её руки, ноги,  спина.

— Что с тобой? — спросила она из полутьмы.

— Наталья…

— Что?

— Мне пожалуй… лучше пойти домой. У меня голова от кофе разболелась…

После этой фразы она надолго замолчала. Было такое впечатление, будто  я сильно её обескуражил. Она даже не знает, что мне ответить. Как отреагировать? Видимо такого с ней никогда не случалось.

— Домой? — удивленно произнесла она из темноты.

— Да.

— Почему? Я сделала что-то не так? Я неправильно тебя поняла?

Теперь уже я не знал, что ей ответить. Она шла сюда сквозь дождь и ветер, сомнения и мечты, отвергая угрызения совести и угрозу расплаты. Она надеялась на что-то необычное. И вдруг осознала, что всё  зря. Ничего не будет.

— Уходи…

— Потом я тебе всё объясню.

— Уходи, — потребовала она.

Её голос прозвучал как приказ.

— Потом…

— И не надо ничего объяснять… Уходи…

Когда я вышел на улицу, там было уже совсем темно, но край леса на западе всё ещё розовел исподом темных туч.  Ветер стих, в свете уличного фонаря изредка  пропархивал первый снег. Я думал, что начну проклинать себя за нелепый поступок, за нерешительность, что я буду искать оправдания. Но вместо этого неожиданно ощутил в душе спокойствие и ясность. Она замужняя женщина, я свободный самостоятельный мужчина. Но мы оба сумели не переступить грань. Нам нечего стыдится и не о чем жалеть. Это осень сыграла с нами злую шутку.

(Всего 52 просмотров, 1 сегодня просмотров)
10

3 комментария к “Депрессия”

Добавить комментарий